Румынская доля

Культурологическое страноведение давно превратилось в одну из визитных карточек «чужих уроков». Мы совершали путешествия по разным странам, но при этом наблюдалась забавная закономерность: чем дальше в пространстве и времени уносилось наше воображение, тем легче раскрывалась тема и беспечнее давались заключения.

Из этой закономерности в конце концов выросло подозрение: отчего же автор не рассказывает о том, что всем нам, жителям России, близко — пусть и только по географическому положению? Почему не появляются истории о соседях наших — странах, с которыми нас связывают тесные узы?

Вопрос риторический, ибо несет в себе большую часть ответа: фигура умолчания в отношении сопредельных государств интуитивно возникала в силу этой самой их сопредельности. Географическая и историческая близость неизбежно выводит эмоциональную составляющую анализа на первый план: согласитесь, рассказывать о Бангладеш и Бразилии гораздо легче и комфортнее, чем о Польше либо Украине. Экзотические страны — где-то там, далеко-далеко, и по большей части никаких эмоций, кроме доброжелательного любопытства, не вызывают. Тогда как соседи наши неоднократно перекочевывали в истории из стана врагов в стан близких друзей, а затем — обратно к врагам, и обстоятельство это неизбежно порождает в русском человеке болезненные перепады Катуллова odo et amo².

Ну да сколько веревочке ни виться, конец всегда найдется… Подумал тут намедни: «What the hack?! Нам ли бояться и недоговаривать? В конце концов, недомолвки на поверку всегда оказываются хуже прямого разговора». А посему отныне в «Чужих уроках» начнет время от времени появляться новый формат. Мы будем рассказывать о близких нам территориях — бывших советских республиках, бывших странах Варшавского Договора, бывших союзниках и нынешних доброжелателях. Правда, оглядываюсь и что-то не нахожу сегодня последних ни по одному направлению…

Изучению Румынии я отдал добрых 15 лет жизни. Румынский язык и румынская культура были моим главным предметом на филологическом факультете МГУ, на румынском литературном материале я раскрывал в диссертации тему социальной мифологии, в Бухарестском университете проходил стажировку, с румынскими писателями и кинематографистами объездил весь СССР, умудрился даже поработать переводчиком секретаря Компартии Румынии, доставившего в идеологическую метрополию послание Николае Чаушеску советским соратникам.

Сегодня Румынию в информационном пространстве нашей страны окружает полнейший вакуум. Хуже, наверное, обстоят дела только у Восточного Тимора. Создается впечатление, что подрастающее поколение вообще не знает, где Румыния находится и кто ее обитатели: так, трое из пяти опрошенных мною недавно по оказии московских подростков уверенно заявили, что румыны — это цыгане.

Между тем в советскую эпоху Румыния занимала весомое место в информационном пространстве нашей родины: румынские фильмы и мультипликация успешно затыкали дыры в убогом советском кинопрокате, румынские эстрадные исполнители регулярно выступали в лучших концертных залах советских республик, переводы румынской литературы открывали невиданные горизонты в унылой плоскости социалистического реализма.

В значительной мере интерес к Румынии подпитывался и стойким флером диссидентства, окутывавшим страну на всем протяжении брежневского застоя: так, в 1967 году Николае Чаушеску категорически отказался разрывать дипломатические отношения с Израилем после Шестидневной войны. В 1968-м Румыния, единственная из всех стран Варшавского Договора, не приняла участие в совместной операции по подавлению Пражского восстания. Десятью годами позже Румыния — неслыханное дело! — осудила вторжение СССР в Афганистан, а еще через пять лет направила своих спортсменов на Олимпиаду в Лос-Анджелес, бойкотируемую советским блоком. Балканская страна не только налаживала самостоятельные контакты с традиционными советскими друзьями — Ясиром Арафатом и Фиделем Кастро, но и корешилась с врагами — Албанией и Китаем.

На уровне советского обывательского сознания подобная «всеядность» Румынии ассоциировалась с беспринципностью. На уровне правозащитников — с образцом героического противостояния Империи Зла маленькой гордой страны. На уровне же Старой Площади — с хорошо продуманной и глубоко законспирированной координацией усилий по взаимодействию с внешним миром, основанной на принципе «хорошего и плохого следователя». СССР и сателлиты дружно гнули жесткую и непримиримую линию, выстроенную на воинственной риторике, тогда как Румыния, келейная сестра по оружию, эффективно задействовала дипломатические каналы, которые поддерживала в открытом состоянии, невзирая на любые осложнения международной обстановки.

Избрание советским блоком Румынии на роль Штирлица в эпоху позднего социализма не было случайным: на протяжении всего ХХ века эта страна демонстрировала совершенно уникальные дипломатические способности, подкрепленные сверхъестественным чутьем исторического момента. Во время Первой Балканской войны (осень 1912-го — весна 1913 года), в которой Балканская лига (Сербия, Черногория, Греция и Болгария) отнимала у Оттоманской империи европейские территории, Румыния обменяла у Болгарии свой нейтралитет на дунайскую крепость Силистру. Во Второй Балканской войне (лето 1913-го), разразившейся между бывшими членами Балканской лиги, не поделившими Македонию, Румыния подождала, пока Болгария вконец измотается в сражениях с греческой и сербской армиями, а затем вместе с Оттоманской империей объявила своей южной соседке войну, перешла Дунай и аннексировала провинцию Южная Добруджа (турки отобрали у Болгарии кусок Фракии).

В начале Первой мировой Румыния заявила о решительном нейтралитете, однако через два года (август 1916-го), оценив расклад сил в долгосрочной перспективе, совершила элегантный кульбит — присоединилась к Антанте. Цена оказалась высока: в последующие четыре месяца Центральные державы практически полностью истребили румынскую армию и оккупировали две трети страны. Тем слаще прозвучала музыка победы: Румыния после распада Российской и Австро-Венгерской империй и поражения Германии добилась феноменального прироста территорий, аннексировав Бессарабию, Буковину и Трансильванию.

Вернемся, однако, в новое время. Привилегированная роль в советском блоке Румынию устраивала во всех отношениях. С одной стороны, она обеспечивала значительную меру политической независимости (что трафит самосознанию любого маленького государства), с другой — Румыния пользовалась благами, вытекающими из эксклюзивного положения «экономической воронки». Ведь страна, по сути, являлась единственным посредником в реализации товаров стран — участниц СЭВ (в первую очередь военной техники) на безбрежных рынках, закрытых для освоения по идеологическим соображениям.

Но экономические гандикапы не могут компенсировать политические просчеты: видимость свободы вскружила Чаушеску голову, и он оступился. В конце семидесятых Румыния угодила в ловушку Всемирного банка и МВФ, набрала кредитов и вскоре с удивлением обнаружила, что диктат финансового долга плавно трансформируется в руках кудесников «нового мирового порядка» в политическую зависимость. В 1981 году задолженность Румынии составляла колоссальнейшие по тем временам 10 миллиардов долларов, и Чаушеску принял роковое для страны (и себя лично) решение: погасить долг какой угодно ценой.

Цена оказалась чудовищной: в стране ввели режим строжайшей экономии, все валютные поступления изымались для погашения внешнего долга, обрекая население на тотальный дефицит товаров первой необходимости, а экономику — на застойное воспроизводство. К середине 80-х годов население Румынии впало в неслыханную нищету, а малейшее недовольство подавлялось с иезуитской эффективностью местной службой госбезопасности.

Летом 1989 года внешний валютный долг был полностью погашен, Румыния пребывала на грани физического истощения, а Чаушеску громко заявил миру о достижении страной высшей формы национальной независимости. В декабре протесты в городе Тимишоара перекинулись на Бухарест, Николае Чаушеску и его супругу Елену изловили, предали молниеносному трибуналу и расстреляли. Фоном для сведения счетов с диктатором служили беспрецедентные для Восточной Европы кровавые избиения мирного населения. По официальным данным, в декабре 1989 года погибло 1 051 человек, по неофициальным — как минимум в десятки раз больше.

Румынская революция и поныне считается наиболее темной страницей в истории нации: ни одной из многочисленных комиссий не удалось ответить на, казалось бы, элементарный вопрос: «Кто же все-таки убивал людей на улицах?». Вы не поверите, но официальная версия до сих пор лопочет о мистических «террористах»!

Декабрьские события 1989 года ознаменовали водораздел, за которым последовало полное выпадение Румынии из нашего информационного пространства. За 18 лет просочились лишь жалкие ошметки сомнительной мифологии: поначалу страной вроде бы правили переодевшиеся в демократов коммунисты, затем к власти пришел президент, напоминающий «нашего» Жириновского, наконец, в 2007 году Румыния вступила в Евросоюз.

Причин для румынской «фигуры умолчания» несколько. Первая лежит на поверхности: Россия сама вырвалась из идеологической изоляции, в связи с чем отпала всякая необходимость в суррогатном удовлетворении потребностей соотечественников продуктами культур «дружественных стран и народов». Вторая причина более важна и существенна: сразу после революции 1989 года Румыния энергично дистанцировалась сначала от Советского Союза, а затем — от России, которую она рассматривала исключительно как правопреемницу враждебной империи. Показательно, что антироссийская и антирусская риторика зазвучала в Румынии задолго до «оранжевых» джигитов и хлопцев.

В историческом контексте новая политическая линия Румынии оправданна и закономерна: как и в прошлом, страна безошибочно определила реальный расклад сил и безоговорочно пристала к стану победителей. Румыния вступила в НАТО, предоставила США доступ к военным базам и объектам на своей территории, монументально отметилась в громком скандале, связанном с тайными тюрьмами ЦРУ и перевозкой так называемых международных террористов.

По тем же жестким правилам игры Румыния произвела и экономическую самозачистку: приватизировала после шоковой терапии крупнейшие предприятия и банки, собственность которых — опять же по законам жанра! — утратила национальные атрибуты и перекочевала в авуары, как бы это подипломатичнее выразиться, «влиятельных международных финансовых структур».

Все это, впрочем, мелочи. Компенсация за «прогиб» оказалась гораздо весомее сомнительных привилегий в рамках былого советского блока: Румынию пустили в Евросоюз, интегрировали в единое рыночное пространство и гарантировали военную защиту от каких бы то ни было, пусть даже гипотетических, поползновений «русского медведя».

А что же медведь? Медведь, как известно, сам давно пребывает в статусе криптоколонии, поэтому на нескончаемые политические нападки президента Румынии Траяна Бэсеску («разжигание сепаратистских настроений в Грузии и Молдавии», «экономическая дискриминация и шантаж» и проч.) реагирует сугубо экономически: сегодня Румыния — «счастливая» обладательница самых высоких в Европе тарифов на российский газ и невообразимого дефицита торговли с РФ.

Принято считать, что Румынии удалось относительно быстро вступить в Евросоюз благодаря полному единодушию всех политических партий по этому вопросу. В самом деле, идею поддерживали и первый президент посткоммунистической страны — бывший член Политбюро компартии Румынии Ион Илиеску, и второй президент — ректор университета Эмил Константинеску, и нынешний enfant terrible Траян Бэсеску, прославившийся поголовным избиением бродячих собак в Бухаресте (до избрания на пост президента он был столичным мэром) и самозабвенно-политнекорректным эпитетом «вонючей цыганки», которым он одарил корреспондента центрального телеканала.

Аналогичное единодушие в вопросе геополитической ориентации наблюдается и в румынском парламенте: европейскую интеграцию поддерживают и демократическая партия, и национально-либеральная, и крестьянско-националистическая, и консервативная, и даже бывшие коммунисты (ныне социал-демократы). Очевидно, что консенсус политической элиты по стратегическим вопросам развития страны существенно облегчает выполнение курса, взятого на адаптацию «всеобщих демократических ценностей». Тем не менее ни о какой органической интеграции румынского общества в Евросоюз говорить не приходится.

Сомневающихся я приглашаю посетить любой провинциальный румынский город или поселок для осознания колоссальной пропасти, отделяющей жизненный уклад этой страны от того, что принято считать европейской моделью. Если в Польше, Чехословакии, Венгрии и даже Прибалтике европейская интеграция смотрится органично и осмысленно, то в Румынии она вызывает ощущение искусственности. Причина — в трагической дихотомии, которая мучительно разделяет румынское национальное сознание на протяжении последних двух столетий. Румынский народ по вере своей — глубоко православный, а по роду занятий — крестьянский. Этот духовный канал веками подпитывала теснейшая связь с Византией, Грецией, Россией и славянской культурой в целом, которая проявляла себя не только на высоком уровне ментальности, но и на уровне письменности: румынский язык исторически всегда пользовался славянской азбукой.

Одновременно румынский язык является романским, уходящим корнями в латынь, родственно близким итальянскому, французскому, испанскому и португальскому. Соответственно, интеллектуальная элита нации оказалась глубоко интегрирована в западноевропейскую цивилизацию, пропиталась идеями свободомыслия, демократии и классического вольнодумства.

Интеллектуальная элита румынской нации всегда выступала в роли пассионарного объединяющего начала в государстве, что неудивительно, поскольку подавляющая часть населения представляла собой безропотную крестьянскую массу. После объединения в 1859 году княжеств Молдавии и Валахии и создания государства Румыния румынский язык сменил славянскую графику на латинскую — обстоятельство, способствовавшее еще большей интеграции страны в западноевропейскую цивилизацию.

Вышеозначенная дихотомия — православное пассивное крестьянство и вольнодумная, пассионарная интеллектуальная элита, ориентированная на западноевропейские ценности, — сегодня, как и ранее, определяет основной вектор развития румынского общества. Его направление задает элита, народ же послушно и безропотно следует назначенному курсу. Неудивительно, что за все без исключения метания румынской интеллигенции в ХХ веке — от фашизма к коммунизму, а затем к «общечеловеческим ценностям» — приходилось и по-прежнему приходится расплачиваться безропотному крестьянству, с православным смирением встречающему свою судьбу.

Нам осталось лишь определиться с перспективами. Какое же будущее ожидает Румынию на избранном пути европейской интеграции? Ответ зависит от социальной группы. Если нас интересует судьба интеллектуальной элиты и столичных жителей, то она представляется мне в радужном свете: благосостояние будет неукоснительно расти (по крайней мере до тех пор, пока энергетический кризис окончательно не поставит Европу в подчиненное положение), а качество жизни — неукоснительно улучшаться.

Если же нас интересует судьба остального — и основного! — народа, то час православного румынского крестьянства, боюсь, уже пробил. В ближайшее десятилетие оно будет полностью ликвидировано и люмпенизировано — не столько по причине безразличия интеллектуальной элиты к судьбе собственного народа, сколько в силу объективных экономических требований: избыточный румынский сельскохозяйственный комплекс Евросоюзу не нужен ни в каком виде. От своих не знают, как избавиться!

1 «Если случится мне умереть в поле с терновником, ты скажи врынчанину и венгру, чтоб меня похоронили здесь, неподалеку, посреди овечьей отары» — из румынской народной баллады «Миорица».

2 (лат.) «И ненавижу и люблю» — стихотворение Гая Валерия Катулла.